Кьюбикл

Осенью тысяча девятьсот девяносто шестого мне довелось беседовать с преподавателем Степаненко. Как это водится у определенного типа старичков, он начал сетовать на молодежь. Молодежь-де глупая, ленивая, занимается ерундой и юмор у них дурацкий.

— Был я давеча, — сказал он мне, — у них на концерте. Там какой-то студент изображал преподавателя Лозинского…

Пока Степаненко набирает очередную порцию воздуха в легкие, я скажу пару слов о преподавателе Лозинском. Лозинский читал у нас историю музыкальной культуры. Читал с любовью, интересно и увлек классической музыкой несчетное количество своих студентов.

Лозинский был большой, грузный человек, который прохаживался вдоль доски в большой аудитории, рассказывая нам, физикам, про Малера и Рахманинова. А еще он любил сморкаться в микрофон. Как-то так это у него ловко всегда получалось.

— Так вот, — продолжал Степаненко, — как он изображал Лозинского! Это же убожество! Ни таланта, ни чувства такта! Этот студент подложил себе подушку вместа живота — и всем уже смешно! Стоило ему раз сморкнуться в платок — зал уже катается! Тьфу!

Я стоял рядом и кивал. Я видел этот номер. И я тоже над ним смеялся. Да, там были дешевые трюки вроде сморкания, но там был и ладный ироничный текст о трагической судьбе африканского композитора Орана Гутанга и его несчастной жене, которая погибла в авиакатастрофе, сорвавшись с лианы. Там была вдохновляющая история о том, как юный Оран сочинял простенькие мелодии, постукивая деревянными ложками по темечкам своих младших братьев и сестер.

Я когда-то хорошо знал этот текст. Потому что мы его с Тортиллычем вместе написали. И уж если быть до конца откровенным, то я этот номер и исполнял.

Но преподаватель Степаненко увидел только клоунаду. А я стоял рядом и кивал, весь из себя такой непонятый гений студенческой эстрады.